Китай сложно обыграть. Дело — в его системе промышленности, которую не понимает Запад

Когда западные политики и руководители бизнеса обсуждают производственную мощь Китая, они обычно представляют гигантские металлургические комбинаты, наводняющие мировые рынки, фабрики без освещения, управляемые роботами, и государственных чемпионов, получающих субсидии. Это поддерживает мнение, что пошлины и меры против субсидий способны подорвать промышленное доминирование Китая. Но, как бы ни была эта логика утешительна, она ошибочна. Почему, пишет в материале для Project Syndicate Робен Риватон, генеральный директор европейской технологической компании Stonal.  

Китай обязан своему лидерству в производстве не нескольким национальным чемпионам, а серьезной промышленной концентрации. На конец 2023 года в Китае насчитывалось 4,1 млн производственных предприятий, на которых работало около 105 млн человек. Из них 3,6 млн имеют годовую выручку менее 20 млн юаней ($2,85 млн). Большинство нанимает до 10 сотрудников и обладает ограниченными основными активами (144 тыс. юаней на работника). Еще 18,4 млн самозанятых работают вне формального корпоративного производственного сектора. Все они в основном не получают государственных субсидий.

Эти фирмы не обязательно находятся на переднем крае технологий. Около 58% сообщают о первом (из пяти) уровне развития «умного производства», что соответствует этапу планирования. Хотя доля таких компаний значительно сократилась — на 27 п.п. — с 2019 года, лишь 17% китайских производителей достигли третьего уровня, то есть интеграции, четвертого — оптимизации, или пятого — лидерства.

Настоящее промышленное преимущество Китая, прежде всего, заключается в связях между компаниями, объединенными в тысячи региональных кластеров. В типичном кластере десятки фирм могут производить схожий компонент, но у каждой есть свои немного отличающиеся компетенции, поставщики, клиентские связи и ноу-хау. Это крайне важно, не в последнюю очередь из-за высокой текучести рынка: вход для производителей относительно легок, но маржа низкая, и часто случаются банкротства.

Тем не менее, когда компания терпит крах, инженеры и менеджеры быстро находят работу в новой структуре, которая использует и развивает их знания. Это сочетание повторяемости, конкуренции, мобильности труда и постепенного усовершенствования оборудования и организации создает динамику, где кластеры часто становятся трамплином для быстрорастущих компаний — от Bambu Lab до Roborock. Компания Insta360 достигла выручки в $1 млрд через 10 лет после основания.

Правительство Китая поддержало этот процесс политикой «малых гигантов», запущенной в 2018 году. Ее цель — выращивание специализированных, технологически продвинутых и инновационных бизнесов в стратегических технологических секторах. Каждая из 14 600 таких компаний владеет более чем 22 патентами, их средняя доля расходов на НИОКР превышает 7%. Около 46% сосредоточены в 178 национальных зонах высокотехнологичного промышленного развития, таких как Чжунгуаньцунь в Пекине, Чжанцзян в Шанхае и Ист-Лейк в Ухане. В совокупности эти зоны обеспечивают 14% национального ВВП и около половины всех расходов Китая на НИОКР.

Китайская промышленность выигрывает и за счет масштаба. Западные стратегии часто исходят из того, что без экспортного спроса китайское производство рухнет. Но когда правительство Китая поддерживает производителей электромобилей, солнечных панелей, аккумуляторов или промышленного оборудования, оно нацелено не только на внешние рынки. Оно формирует внутренний спрос, каналы закупок, национальные стандарты и инфраструктуру, что позволяет на более раннем этапе создать объем производства. Китай — крупнейший в мире экспортер промтоваров, но во многих секторах он также сам себе лучший клиент.

Третья ключевая причина промышленного преимущества Китая — та, которую западные наблюдатели чаще всего понимают неправильно: финансирование. Западный нарратив настаивает, что доминирование китайских фирм почти полностью обязано субсидиям. Но центральное правительство Китая ужесточило правила поддержки местной промышленности, поскольку неконтролируемые региональные «гонки субсидий» расточительны.

Вместо этого китайские производственные компании получают выгоду от дешевого капитала, предоставляемого за счет долгового финансирования и средств государственных фондов, действующих по принципу прямых инвестиций, в системе, которая искусственно удешевляет кредиты и допускает очень низкую доходность в течение долгого времени. Государственные структуры мобилизуют капитал, но частично передают выбор получателей профессиональным управляющим и соинвесторам.

Ключевое отличие в том, что решения принимаются не исходя из того, какие компании быстрее принесут максимальную финансовую отдачу. По данным Национального бюро статистики Китая, предприятия с выручкой свыше 20 млн юаней работали с производственными затратами около 85 юаней на каждые 100 юаней выручки и расходами около 8,5 юаня на 100 юаней выручки в 2023 году. Акционерам это почти не оставляет возможности для получения прибыли.

Капитал направляется к компаниям, способным усиливать промышленный потенциал Китая, расширять занятость и улучшать стратегические позиции экономики. Из шести «малых драконов» Ханчжоу — производителей робототехники Unitree и DEEP Robotics, ИИ-лидера DeepSeek, игровой студии Game Science, платформы пространственного дизайна Manycore Tech и компании-разработчика нейроинтерфейсов BrainCo — половина расположена в Западном научно-технологическом инновационном коридоре Ханчжоу, а некоторые получили поддержку кластера промышленных фондов «3+N», анонсированного в 2023 году.

Китайская модель может быть не самой эффективной, но она устойчива. Именно поэтому западный консенсус о том, как снизить риски, требует более критического пересмотра. Снижение зависимости от Китая — это не просто смена нескольких поставщиков. Оно требует создания сопоставимой концентрации промышленности. Попытки выстроить независимые от Китая цепочки поставок редкоземельных металлов показывают, что это легче сказать, чем сделать. После того как Китай в 2010 году приостановил экспорт переработанных редкоземельных элементов в Японию, та добилась значительного прогресса в создании собственной цепочки поставок. Но финансируемое Японией предприятие в Малайзии, управляемое австралийской Lynas Rare Earths, подверглось критике из-за утилизации отходов и радиационных рисков.

США также обратили внимание на риск в секторе редкоземельных металлов в 2010 году, когда Министерство энергетики этой страны опубликовало первую стратегию по критическим минералам. Уже в 2011-м добыча редкоземельных металлов в Калифорнии возобновилась, но через четыре года ее прекратили. Добычу снова запустили в 2017-м, но добытое сырье по-прежнему отправляется в Китай на переработку. Несмотря на высокий приоритет темы редкоземельных металлов — вплоть до угроз аннексировать Гренландию ради доступа к ним — США предстоит пройти долгий путь.

В конечном счете Запад, вероятно, сможет «развязаться» с Китаем. Но это мало что значит, если он не сможет восстановить собственную промышленную сеть — с системой поставщиков, квалифицированными кадрами, оборудованием и долгосрочным финансированием. Пошлины могут выиграть немного времени. Но только столь же мощные промышленные экосистемы, как китайская, способны обеспечить реальные рычаги влияния.

Copyright: Project Syndicate, 2026

www.project-syndicate.org