Война по правилам девелопера: что на самом деле нужно Трампу от Ирана

Прошло уже больше девяти недель с начала «трехдневной» войны с Ираном. Белый дом уже объявил ее «завершенной», но продолжает угрожать. И по-прежнему невозможно отделить реальные мотивы войны от предлогов. Что именно говорилось на совещаниях и кем именно, даже если когда-нибудь мы увидим полную картину, она не обязательно даст ответ: за любыми озвученными аргументами могут стоять другие, не проговоренные причины, — пишет в своей колонке для Project Syndicate профессор Техасского университета Джеймс Гэлбрейт.

Мы знаем, что президентство Дональда Трампа во многом определяется культурой рынка недвижимости. Сам президент, его семья, ключевые члены кабинета, советники и доноры происходят из мира отелей, люксовых курортов и казино. Это не юристы, не профессиональные политики и не карьерные бюрократы, тем более не университетские профессора. Их язык —это цены и стоимость активов. Поэтому допустим, что они рассматривают происходящее через призму нефтяной экономики.

Начать анализ можно с того, что США теперь являются крупнейшим производителем нефти в мире благодаря фрекингу в Пермском бассейне в Западном Техасе и юго-восточном Нью-Мексико. Поскольку предполагаемая цена безубыточности нефти из Пермского бассейна (около $65 за баррель) была выше рыночной цены в период с июля 2025 по февраль 2026 года, количество действующих скважин в регионе сократилось примерно на треть по сравнению с 2023 годом. При этом добыча в 2025 году достигла рекордного уровня благодаря росту эффективности. Можно утверждать, что довоенная цена была слишком низкой для устойчиво прибыльного бурения — и, соответственно, для интересов фондов private equity, которые активно заходили в Пермский бассейн в 2020–2021 годах, когда нефтяные активы стоили очень дешево.

Эффект первого месяца войны заключался в том, что поставки нефти из южной части Персидского залива оказались в значительной степени парализованы, а мировые потоки нефти сократились примерно на 10%. Исходя из этих базовых факторов, формула оценки, которую мы с Цзин Ченом приводим в книге Entropy Economics, предсказывала рост цен примерно на 60%. В реальности цена нефти West Texas Intermediate (WTI) за первый месяц войны действительно выросла примерно на 60% — с около $65 до $104 за баррель.

С точки зрения американских производителей это был хороший результат — даже слишком хороший. Когда цена превышает $90 за баррель, внутри США начинает ускоряться инфляция издержек, а Азия и Европа сталкиваются с болезненным дефицитом не только нефти, но и серы, карбамида и гелия. Если же цена поднимается еще выше, начинает падать спрос. По мере продолжения войны нефть подорожала выше $110 за баррель, и 8 апреля США объявили о прекращении огня — после чего цены снизились.

Никто не может точно знать, о чем думает Трамп, но, возможно, он понял, что новая атака на Иран не сработает. Корпус стражей исламской революции ясно дал понять, что ответит уничтожением критической инфраструктуры по всему Персидскому заливу и в Израиле. Согласно нашей формуле, полное перекрытие Персидского залива подняло бы цену WTI примерно до $155 за баррель, что привело бы к обрушению рынка и затем — к падению цен уже через разрушение спроса. Поэтому лучший вариант для США — открытый Персидский залив, но с ограниченными поставками, при цене американской нефти в диапазоне $80–100 за баррель.

Проблема в том, что если Иран контролирует потоки нефти, то эта «идеальная» для США цена одновременно очень выгодна и самому Ирану. Более того, в марте Иран увеличил добычу, отобрав долю рынка у южных стран Персидского залива, чьи поставки были заблокированы или повреждены. Ирония очевидна: хотя страны находятся в состоянии войны, их экономические интересы, похоже, совпадают. Разумеется, с точки зрения США и Израиля проблема в том, что от частичной блокировки Ормузского пролива выигрывает «не та страна».

В ответ администрация Трампа начала блокаду, хотя кораблей недостаточно, чтобы перехватывать все иранские суда. Сам выбор блокады означает надежду на сделку, скрытая цель которой может состоять в стабилизации цен в желаемом диапазоне до конца президентского срока Трампа. Это было бы взаимовыгодно и для США, и для Ирана. Но одновременно это, вероятно, означало бы жертву интересами арабских монархий Персидского залива, союзных США, а также стратегическое поражение Израиля. Выход Объединенных Арабских Эмиратов из ОПЕК можно трактовать как реакцию на такую перспективу; так же можно интерпретировать и давление Израиля с целью возобновления войны.

В результате мир оказался втянут в гигантскую игру «кто первый свернет», где на кону стоит мировая экономика. Даже негерметичная блокада со временем может заставить Иран заполнить нефтехранилища, а затем сократить добычу. Имея такой потенциальный рычаг давления, Трамп заинтересован затягивать противостояние как можно дольше. Но военно-морские операции не могут продолжаться бесконечно, и один поврежденный авианосец уже возвращается домой.

Если Иран выдержит давление, США в конечном итоге придется отступить, а цены на нефть снизятся по мере восстановления добычи. Взимая плату за проход через Ормузский пролив, Иран сможет процветать даже при более низких ценах и полностью открытом Персидском заливе. Что касается США, их энергетическая независимость — как и недавняя зависимость Европы от американской нефти и СПГ — постепенно начнет ослабевать. Тогда значительной части мира придется вновь обращаться к России и к Персидскому заливу, который станет уже гораздо более «иранским».

Таким образом, Трамп и его окружение оказались перед дилеммой. Они могут обрушить мировую экономику уже сейчас (и, возможно, так и поступят); могут отступить (и, возможно, тоже так поступят), приняв как немедленное поражение, так и долгосрочное ослабление позиций США; либо могут тянуть время в надежде на сделку. И если неприятная сделка — лучшее, чего Трамп способен добиться, то его интерес состоит в том, чтобы максимально затянуть процесс и надеяться на чудо.

Однако молитвы вряд ли будут услышаны. Иран — жесткий противник, и время в основном играет на его стороне.

Иранцы знают, что типичный американский финал подобных конфликтов (и это не уникально для Трампа) — уйти после поражения, пережить унижение и двигаться дальше. В таком случае цены на нефть упадут, а вложения фондов прямых инвестиций в Пермском бассейне могут обесцениться. 

До этого еще может быть долгий путь — с разворотами, громкими заявлениями и хаосом, — но если не случится глобальной катастрофы (которая по-прежнему остается вполне реальной), вероятнее всего, выход будет именно таким.

Теоретически США могли бы выбрать и другой путь в долгосрочной перспективе. Избиратели могли бы отстранить от власти нынешний спекулятивный класс, а страна — разработать национальную энергетическую политику и начать производить, оценивать и распределять энергию в интересах всего населения США. Она могла бы даже вернуться в международное сообщество как партнер, а не как претендент на роль имперского правителя.

Но одно дело — возможность, и совсем другое — вероятность.

@Project Syndicate, 2026.