Нефть и газ — на линии фронта: как война в Иране перекраивает энергетические рынки

Главной особенностью войны на Ближнем Востоке стало то, что энергетическая инфраструктура нефтедобывающих стран оказалась на линии огня. Какие последствия этот конфликт может иметь для мирового рынка нефти и газа, перечисляет в своем материале для Project Syndicate Кэролин Киссейн, заместитель декана и профессор-практик Центра глобальных вопросов Школы профессиональных исследований Нью-Йоркского университета. 

Война с Ираном расширяется быстрее, чем многие ожидали. Ответные действия Исламской Республики против арабских государств Персидского залива вышли за рамки военных целей и затронули критически важную гражданскую инфраструктуру, включая аэропорты, опреснительные установки и энергетические объекты. «Хезболла» открыла второй фронт из Ливана. Президент США Дональд Трамп предполагает, что операция может  продолжаться «четыре–пять недель». Однако после гибели почти 50 высокопоставленных иранских чиновников неясно, кто вообще может быть уполномочен вести переговоры о выходе из конфликта.

Трамп, возможно, рассчитывал на локальное противостояние, но вместо этого он спровоцировал потрясения в самом центре мировой энергетической системы. Ормузский пролив — важнейший в мире морской «узкий проход» для транспортировки нефти и сжиженного природного газа — сейчас работает на минимальной мощности.

В ответ Трамп предложил обеспечить страхование военных рисков для грузового судоходства и предоставить сопровождение ВМС США, чтобы вновь открыть пролив. Однако финансовые гарантии и военные конвои не могут устранить фундаментальную небезопасность транзита, пока танкеры остаются уязвимыми для ракет, беспилотников и асимметричных атак. Пока суда подвергаются атакам, доверие останется низким, а движение через пролив — ограниченным, что делает мировые энергетические рынки уязвимыми к дальнейшим сбоям.

Если погрузка нефти не возобновится в ближайшее время, ограничения по хранению заставят страны Персидского залива сокращать добычу, что снизит мировое предложение и усилит давление на рост цен на нефть. Несмотря на рост доли возобновляемых источников энергии в последние годы, углеводороды по-прежнему глубоко встроены в мировую экономику. Саудовская Аравия, Катар, ОАЭ, Кувейт, Ирак и Иран являются ключевыми звеньями цепочек поставок, обеспечивающих энергией все — от азиатской промышленности до европейского производства и глобального транспорта.

Ситуацию усугубляет то, что конца этому конфликту пока не видно. Убийство верховного лидера Ирана, аятоллы Али Хаменеи, стало событием исторического масштаба, но ликвидация лидера не означает смену режима. Более того, история показывает, что центральная власть может скорее консолидироваться, чем распасться. Государственные институты Ирана и Корпус стражей исламской революции сохраняют свою целостность и обладают достаточными запасами ракет, чтобы поддерживать нынешний темп атак в течение нескольких недель. Потенциал режима для ответных действий не исчерпан.

Продолжительность конфликта — решающий фактор для энергетических рынков. Краткие конфликты вызывают волатильность, тогда как длительная нестабильность меняет торговые потоки, оценки инфраструктурных рисков и поведение инвесторов. Главный вопрос сейчас — не только в том, откроется ли Ормузский пролив снова, но и в том, какой дополнительный ущерб Иран нанесет критически важной энергетической инфраструктуре.

Кроме того, риски поставок усиливают риски транзита. Ирак уже сократил добычу нефти. Катар остановил производство СПГ на ключевых объектах после ударов беспилотников. Саудовская Аравия готовится к дальнейшим атакам на свою инфраструктуру после ударов по комплексу в Рас-Тануре — там расположен крупнейший в королевстве НПЗ, перерабатывающий около 550 тыс. баррелей в день, и важный нефтяной экспортный терминал. Поскольку энергетическая инфраструктура стран Персидского залива теперь находится в зоне эскалации, производители все чаще выбирают между безопасностью и непрерывностью производства, а их меры предосторожности снижают устойчивость всей системы.

Именно поэтому цены на нефть резко выросли (в пятницу, 6 марта, майский фьючерс на поставки Brent торговался по цене около $93 за баррель — прим. ред). Рынки реагируют и на потерю части поставок, и на растущую неопределенность относительно того, как долго инфраструктура будет под угрозой. Газовые рынки сталкиваются с еще более жесткими ограничениями. В отличие от нефти, торговля СПГ имеет минимальные резервные мощности. Если перебои в Персидском заливе продлятся несколько недель, покупатели начнут конкурировать за ограниченные партии топлива.

Особенно уязвима Европа. После более холодной, чем ожидалось, зимы уровни запасов газа там низкие перед началом сезона их пополнения. Хотя большая часть СПГ, проходящего через Ормузский пролив, направляется в Азию, мировые газовые рынки взаимосвязаны. Когда поставки из Персидского залива сокращаются, конкуренция усиливается. Пополнение хранилищ становится более дорогим и политически чувствительным. Если потоки СПГ останутся ограниченными, Европа столкнется с еще более сложной ситуацией перед следующей зимой.

Последствия дефицита не ограничиваются Европой. Китай — крупнейший в мире импортер нефти — накопил около 1,2 млрд баррелей запасов в стратегических и коммерческих хранилищах на суше, чего достаточно более чем на 100 дней чистого импорта при текущем уровне. Эти запасы могут служить значительной подстраховкой, но стратегические запасы нефти позволяют лишь выиграть время. Если нестабильность сохранится, пополнение запасов станет более затратным, маржа нефтепереработки сократится, а производственные затраты вырастут.

Более высокие мировые цены также повышают относительную привлекательность дешевых российских углеводородов. На более напряженном рынке нефть, находящаяся под санкциями, становится более конкурентоспособной, что потенциально увеличивает энергетические доходы Кремля. Длительная нестабильность в Персидском заливе может изменить не только цепочки поставок, но и геополитическое влияние.

Развивающиеся экономики сталкиваются с рисками серьезнее. Более высокие цены на нефть и газ действуют как глобальный налог, повышая стоимость продуктов питания, транспорта и электроэнергии. Для стран, которые уже ведут борьбу с инфляцией и долговыми проблемами, длительная волатильность может дестабилизировать валюты и государственные финансы.

Особенность войны с Ираном заключается не в риске одного катастрофического сбоя, а в том, что энергетическая инфраструктура стала частью логики военной эскалации. Десятилетиями углеводородные активы Персидского залива считались слишком важными для мировой экономики, чтобы стать объектом систематических атак. Но это негласное сдерживание утрачивает силу. Точечные удары и превентивные остановки показывают, что инфраструктура теперь находится прямо на линии огня.

Наконец, рынки реагируют и на растущую неопределенность. Политические заявления Трампа колеблются между дипломатией, сдерживанием и эскалацией, что усложняет инвесторам в энергетике оценку вероятного направления и продолжительности конфликта.

Этот конфликт многие воспринимали как необязательный, а не неизбежный. Если он продлится дольше или окажется более разрушительным, чем ожидалось, глобальные экономические последствия будут серьезными. Удар по энергетическим поставкам отразится на страховых рынках, стоимости грузовых перевозок, циклах хранения, промышленных цепочках поставок и ценах на топливо во всем мире. Уже через несколько дней после начала противостояния худшие опасения энергетических рынков начинают сбываться. Затяжная война превратит волатильность в структурное давление на рынки нефти и газа — этот исход хуже, чем нынешняя неопределенность.

Copyright: Project Syndicate, 2026.

www.project-syndicate.org